Включить версию для слабовидящих

ОСИП ЭМИЛЬЕВИЧ МАНДЕЛЬШТАМ

^Back To Top

foto1 foto2 foto3 foto4 foto5

Календарь праздников

Праздники России

Контакты

346780 Ростовская область

г. Азов, Петровский б-р 20 

тел.(86342) 4-49-43, 4-06-15 

E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it.

Besucherzahler
счетчик посещений

ОСИП ЭМИЛЬЕВИЧ МАНДЕЛЬШТАМ

 

image5Свидетелей смерти Осипа Мандельштама не удавалось найти до конца 80-х годов. Как и большинстве репрессированных, погибших в заключении, легенд о нем было множество, достоверных же сведений – почти никаких. Лишь в 1988 году сосед Мандельштама по нарам в пересыльном лагере на Дальнем Востоке рассказал корреспонденту «Известий», что в лагере поэт заболел тифом, лежал весь день в бараке, почти ни с кем не разговаривал, только изредка записывал что-то карандашом на сложенном вчетверо грязном листе плотной бумаги. 27 декабря всех заключенных повели в баню. Там, среди таких же голых и изможденных людей, как и он сам, Мандельштам глубоко вздохнул, положил руку на сердце и медленно опустился на пол.

- А что, - спросил у корреспондента рассказчик, - он действительно был большой поэт?

- Может быть, самый большой в нашем веке, - ответил корреспондент.

И множество читателей в России и вне её согласились бы с ним.

Литературоведы сломали немало перьев, чтобы обнаружить поэтические корни Осипа Мандельштама. И не найдя таковых, пришли к выводу: учителей у этого русского поэта практически не было. Он возник как бы сам по себе, словно не ведая о том, что было создано в классической поэзии, но, в то же время, не «вписался» и в русский модернизм начала XXвека. По этому поводу Анна Ахматова заметила: «Я не знаю в мировой поэзии подобного факта. Мы знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама!»

«Божественная гармония» поэта при его жизни была воспринята очень немногими. Канонизация Мандельштама состоялась сравнительно недавно, удивив даже старожилов поэтического цеха. Они помнили ироническое отношение к нему со стороны значительных писательских авторитетов, среди которых был, например, поэт В. Ходасевич, сказавший: «Знаете ли, Мандельштам не умен. Ну какой он поэт?» Ходасевич, безусловно, был умным человеком, но, как говорят, выше своей головы не прыгнешь. А вот для Мандельштама способность интуитивно подниматься «выше себя» была совершенно естественной и органичной. Читать его нелегко и сегодня, но если войти в его мир, то можно оказаться в удивительной стране, которую способен создать только Поэт.

Осип Эмильевич Мандельштам родился в Варшаве 15 января (3 января по старому стилю) 1891 г. Отец, Эмиль Вениаминович Мандельштам — мастер перчаточного дела и сортировщик кож — в юности обучался в Берлинской талмудической школе, затем стал купцом 1-й гильдии. Мать, Флора Осиповна Вербловская, происходила из интеллигентной семьи и свою жизнь посвятила музыке. В 1894 г. семья Мандельштамов переехала в Петербург, который поэт всегда считал своим родным городом.

…Я рожден в ночь с второго на третье

Января в девяносто одном

Ненадежном году – и столетья

Окружают меня огнем.

Ощущение рубежа веков как времени рождения трагического, обреченного поколения было присуще Осипу Мандельштаму всегда. Предчувствие великих потрясений витало в воздухе. Лихорадочно-быстрое развитие русской и мировой культуры, ощущение исчерпанности прежних ценностей, страх перед кровавым утверждением новых – все это вместе определяло атмосферу русского серебряного века.

В 1900 г. Осип поступил в одну из лучших петербургских школ — Тенишевское училище, которое закончил спустя семь лет. Шестнадцатилетний Мандельштам уехал в Париж, где посещал лекции на словесном факультете Сорбонны, одновременно знакомясь с творчеством выдающихся французских поэтов. «Годы странствий» продолжились в Германии, Швейцарии, Италии.

В начале 1911 г. Мандельштам возвратился в Петербург, «город, знакомый до слез» и поступил в Петербургский университет на историко-филологический факультет. В студенческие годы он увлекается языками, поэзией, музыкой, театром. Итог этих увлечений — безукоризненное владение европейскими языками, знание античной литературы, древнеримской и древнегреческой истории, философии. Например, для того, чтобы написать эссе «Разговор о Данте», поэт специально изучил итальянский язык.

Будучи европейски образованным человеком, Мандельштам в то же время ощущал свою неразрывную связь с Россией, соединив с ней судьбу и творчество.

Весной 1911 г. начинающий литератор вошел в кружок поэтов-символистов, признанным главой которых был Вячеслав Иванов. Современники запомнили восемнадцатилетнего поэта «худощавым мальчиком с ландышем в петлице, с высоко вскинутой головой и пылающими глазами». Он уже писал вполне зрелые стихи, но еще далекие до «настоящего» Мандельштама. В этот период молодой поэт определил для себя творческое кредо — «сочетать суровость Тютчева с ребячеством Верлена», то есть соединить высокую поэзию с детской непосредственностью. Сквозная тема стихов, по словам поэта, — «хрупкость земного мира и человека перед лицом непонятной Вечности и Судьбы». Одно время поэт искал выход и в религии, посещая заседания религиозно-философского общества. Правда, в его стихах религиозные мотивы звучат мягко и сдержанно.

Впрочем, Мандельштам скоро отошел от символистов с их «Обществом ревнителей художественного слова» и примкнул к Цеху поэтов, сблизившись с Ахматовой, Гумилевым, приняв их программу, стал «первым поэтом акмеистов». В 1913 г. вышла первая книга его стихов под названием «Камень». Название «Камень» как нельзя более удачно. Это не только «каменная желтизна правительственных зданий», вид которых с детства мил Мандельштаму, не только каменное кружево европейских соборов и замков, которых так много в книге. Это еще и весомость самого поэтического слова, его торжественность и многогранность.

Стихи из нее отличаются торжественностью интонаций, в них звучат классические мотивы. Теоретически свое поэтическое видение Мандельштам обосновал в статье «Утро акмеизма», в которой парадоксально противопоставил понятие «бытие» и «действительность». По Мандельштаму действительность есть материальная плоскость земного пространства, видимая всяким глазом. В отличие от действительности, бытие есть осмысленное существование в земном мире, который видится художником как целостное творение.

Вскоре Мандельштам стал известен не только в литературных кружках и богемной среде столицы, но и широкому читателю. Насыщенной была и его личная жизнь — он часто влюблялся. В 1914 г. Осип Эмильевич увлекся красавицей-художницей Анной Зельмановой-Чудовской, написавшей позже его портрет. Марине Цветаевой были адресованы строки, написанные в Крыму и Москве. Обессмертил поэт и Саломею Андроникову в стихотворении «Когда, Соломинка, не спишь в огромной спальне...» Адресовал он свои стихи также многим другим женщинам, с которыми был связан и дружбой, и любовью. Всех этих дам он называл «нежными европеянками»:

И от красавиц тогдашних, от тех европеянок нежных,

Сколько я принял смущенья, надсады и горя.

Революцию 1917 г. Мандельштам вначале воспринял как катастрофу. Затем это ощущение сменилось надеждой на то, что новое, «жестоковыйное» государство еще можно спасти от жестокости и насилия с помощью культуры. Хранители старой культуры вдохнут в него «эллинское тепло» человеческого слова, — считал поэт. Об этом он писал в лирических статьях «Слово и культура», «О природе слова», «Гуманизм и современность».

В 1921 г. Мандельштам уехал из голодного Петрограда на юг Украины, а затем на Кавказ. В Крыму он арестовывался белогвардейцами, а в Тифлисе — меньшевиками.

В Крыму он был арестован врангелевской контрразведкой. Поэт Волошин отправился в Феодосию, но вернулся оттуда мрачный. Эренбургу он рассказывал, что белые считают Мандельштама опасным преступником, уверяют, что он симулирует сумасшествие: когда его заперли в одиночку, он начал стучать в дверь и на вопрос надзирателя, что ему нужно ответил: «Вы должны меня выпустить – я не создан для тюрьмы». В Тифлисе Мандельштама арестовала береговая охрана грузинского меньшевистского правительства. Здесь спасли поэта НиколоМицишвили и Тициан Табидзе.

Тем не менее, от эмиграции Мандельштам отказался и предпочел свободе зарубежья нелегкое житье в России. Писатель Н. Чуковский вспоминал: «У него никогда не было не только никакого имущества, но и настоящей оседлости — он вел бродячий образ жизни. Он приезжал с женой в какой-нибудь город, жил там несколько месяцев у своих поклонников, любителей поэзии до тех пор, пока не надоедало, и ехал в какое-нибудь другое место».

В 1922 г. Мандельштаму удалось опубликовать лучшую свою книгу стихов «Tristia», получившую широкий резонанс в литературной среде. А в 1923 г. вышла «Вторая книга».

Поэзия этого периода пронизана ощущением конца времен или, по крайней мере, их непоправимого разлома. Но Мандельштам не теряет надежды связать распавшееся время, найти себя в новой эпохе, попытаться очеловечить ее. В стихах первой половины 20-х годов много пыли, праха, крошащегося снега. Дробится камень, оседает сухой туман, рассыпаются сухие травинки под рукой.

К этому времени надежды на гуманизацию нового общества иссякли, и Мандельштам почувствовал себя «отзвуком старого века в пустоте нового». После 1925 г. он пять лет вообще не писал стихов, и только в 1928 г. вышел итоговый сборник «Стихотворения» и прозаическая повесть «Египетская марка» о судьбе маленького человека в провале между двумя эпохами.

Летом 1924 г. Мандельштам познакомил Анну Ахматову со своей молодой женой Надеждой. Анна Андреевна вспоминала: «Осип любил Надю невероятно, неправдоподобно... Он не отпускал Надю от себя ни на шаг, не позволял ей работать, бешено ревновал, просил ее советов о каждом слове в стихах. Вообще я ничего подобного в своей жизни не видела. Сохранившиеся письма Мандельштама к жене полностью подтверждают это мое впечатление».

В 1928 г. Мандельштам с женой переехал из Ленинграда в Москву. Жил он бездомно, безбытно, зарабатывал на жизнь переводами, горько шутя: «Чувствую себя должником революции, но приношу ей дары, в которых она не нуждается».

Особняком в творчестве зрелого Мандельштама стоит «Четвертая проза» (1930 г.).

Жанр этого небольшого текста трудно определить. Эссе – слишком спокойное слово для отчаянного вопля, потока слез, крови. Каждая строка «Четвертой прозы» пронизана ощущением надвигающегося террора:

«Животный страх стучит на машинках, животный страх ведет китайскую правку на листах клозетной бумаги, строчит доносы, бьет по лежачим, требует казни для пленников…

Приказчик на Ордынке работнику обвесил – убей его!

Кассирша обсчиталась на пятак – убей ее!

Директор сдуру подмахнул чепуху – убей его!

Мужик припрятал в амбаре рожь – убей его!»

Более исчерпывающей картины тупого, непроглядного советского кошмара не дал в те времена ни один прозаик или публицист. Исчезли любые иллюзии насчет возможности компромисса, мирного сосуществования с «густопсовой сволочью».

В московский период 1930-1934 годов Мандельштам создает стихи полные гордого и достойного сознания собственной миссии.

Я больше не ребёнок!

Ты, могила,

Не смей учить горбатого – молчи!

Я говорю за всех с такою силой,

Чтоб нёбо стало небом, чтобы губы

Потрескались, как розовая глина.

Пусть «непризнанный брат, отщепенец в народной семье», одиночка, юродивый – Мандельштам тем отважнее возвышает свой окрепший голос против торжества жестокости и пошлости. Герои его прежних стихов – персонажи мировой литературы или целые города и побережья. Теперь его героями становится сограждане поэта, которые ездят на трамваях, укладывают асфальт, ходят в парк культуры… Это толпа, масса, безнадежно чужая, почти неодушевленная: у толпы нет души, как нет и своей воли.

…Убитые, как после хлороформа,

Выходят из толпы – до чего они венозны,

И до чего им нужен кислород…

Цвет толпы у Мандельштама чёрный – чернь, чёрная кровь. Густая бездушная масса задыхается, но не хочет вдохнуть воздух настоящей свободы, чести. Здесь нет личности – только масса: «Были мы люди, а стали людьё».

Стихи этого периода многие литературоведы считают лучшими из всего, что написано Мандельштамом. В них поэт раскрепощен, снова прав перед собой и людьми. Его лирический герой хочет вырваться из одиночества, найти себе среду, но уже понимает, что роль поэта в этом мире – быть именно «неродным сыном».

Самое известное стихотворение этих лет – «За гремучую доблесть грядущих веков…» (1931 г.)

* * *image6

За гремучую доблесть грядущих веков,

За высокое племя людей

Я лишился и чаши на пире отцов,

И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей.

 

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,

Ни кровавых кровей в колесе,

Чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Мне в своей первобытной красе,

 

Уведи меня в ночь, где течет Енисей

И сосна до звезды достает,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет.

Казалось бы, поэт говорит о своем желании убежать из жизни, спрятаться от нее. Но ощущения слабости здесь нет. Это не бегство от века, а гордое, твердое неучастие в его кровавых пирах.

Никогда еще не был Мандельштам так внятен, как в желчном, отчаянном стихотворении «Квартира тиха, как бумага…» (1933 г.)

Квартира тиха, как бумага –

Пустая, без всяких затей, –

И слышно, как булькает влага

По трубам внутри батарей.

Имущество в полном порядке,

Лягушкой застыл телефон,

Видавшие виды манатки

На улицу просятся вон.

А стены проклятые тонки,

И некуда больше бежать,

А я как дурак на гребёнке

Обязан кому–то играть.

Наглей комсомольской ячейки

И вузовской песни наглей,

Присевших на школьной скамейке

Учить щебетать палачей.

Пайковые книги читаю,

Пеньковые речи ловлю

И грозное баюшки-баю

Колхозному баю пою.

Какой–нибудь изобразитель,

Чесатель колхозного льна,

Чернила и крови смеситель,

Достоин такого рожна.

Какой–нибудь честный предатель,

Проваренный в чистках, как соль,

Жены и детей содержатель,

Такую ухлопает моль.

И столько мучительной злости

Таит в себе каждый намёк,

Как будто вколачивал гвозди

Некрасова здесь молоток.

Давай же с тобой, как на плахе,

За семьдесят лет начинать,

Тебе, старику и неряхе,

Пора сапогами стучать.

И вместо ключа Ипокрены

Давнишнего страха струя

Ворвётся в халтурные стены

Московского злого жилья.

А в начале 1934-го читает знакомым (иногда случайным) стихотворение, открывающееся беспощадным диагнозом:

Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подкову, куёт за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него - то малина

И широкая грудь осетина.

Это стихотворение послужило поводом для ареста. Ведь это стихотворение – портрет «кремлевского горца»: он тешится казнями и играет услугами полулюдей.

Но уничтожать Мандельштама пока не хотели. Резолюция Сталина – «изолировать, но сохранить». Мандельштама с женой выслали сначала в Чердынь – маленький, деревянный городок близ реки Камы. Там поэта не оставляла мания преследования. В припадке безумия он пытался покончить с собой, терзался, что на допросе назвал некоторых слушателей рокового стихотворения… После того как Мандельштам выпрыгнул из окна больницы и сломал ключицу, Бухарин, поклонник его поэзии, упросил Сталина перевести поэта в Воронеж.

Во время воронежской ссылки Мандельштам страдал сердечной болезнью, мучился одышкой: задыхался в помещении, на улице. Он был нищ, зарос бородой, дышал широко открытым ртом.

Даже самые горячие поклонники Мандельштама по-разному оценивают его «воронежские» стихи. Владимир Набоков, называвший Мандельштама «светоносным», считал, что они отравлены безумием. Критик Лев Аннинский писал: «Стихи эти последних лет – попытка погасить абсурд абсурдом – пересилить абсурд псевдосуществования… хрипом удавленника, клекотом глухонемого, свистом и гудением шута». Большинство стихов не окончено, рифмы нарочито неточны, речь лихорадочна и сбивчива.

И все-таки в главном Мандельштам тверд и ясен:

* * *

Еще не умер ты, еще ты не один,

Покуда с нищенкой-подругой

Ты наслаждаешься величием равнин

И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете

Живи спокоен и утешен.

Благословенны дни и ночи те,

И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого, как тень его,

Пугает лай и ветер косит,

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыню просит.

15-16 января 1937

После Воронежа Мандельштам прожил год в Подмосковье, а 2 мая 1938 г. его арестовали вторично «за контрреволюционную деятельность» и сослали на Колыму.

Умер Осип Мандельштам 27 декабря 1938 г. в пересыльном лагере, по официальному заключению — от паралича сердца.

Судьба творчества поэта была не менее драматична. При его жизни тоненькие книжки стихов и прозы выходили из печати лишь до 1928 г. В течение последующих пяти лет — редкие журнальные и газетные публикации, а затем — более двадцати лет полного забвения. Возвращение Мандельштама к читателю было медленным. Вдова поэта Надежда Яковлевна Мандельштам с помощью друзей сумела сохранить его архив. Неопубликованные при жизни поэта стихи 30-х годов стали распространяться в списках. В 60-е годы начались журнальные публикации. Небольшими тиражами вышли две книги: эссе «Разговор о Данте» и неполный сборник стихотворений в «Библиотеке поэта».

Сегодня поэзия Мандельштама известна гораздо лучше, чем 30—40 лет назад. Но все же круг людей, знающих о трагической судьбе поэта, все еще гораздо шире круга его читателей. А ведь он не только великий поэт «серебряного века», но современник эпохи, стремившийся сохранить европейский масштаб русской литературы и ее духовные ценности.

Ленинград

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,

До прожилок, до детских припухлых желёз.

 

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

 

Узнавай же скорее декабрьский денёк,

Где к зловещему дёгтю подмешан желток.

 

Петербург! я ещё не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

 

Петербург! У меня ещё есть адреса,

Покоторым найду мертвецов голоса. 

 

Я на лестнице чёрной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

 

И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Декабрь 1930 

* * *

Жил Александр Герцович,

Еврейский музыкант,-

Он Шуберта наверчивал,

Как чистый бриллиант.

И всласть, с утра до вечера,

Заученную вхруст,

Одну сонату вечную

Играл он наизусть...

Что, Александр Герцович,

На улице темно?

Брось, Александр Герцович,

Чего там?.. Всё равно...

Пускай там и тальяночка,

Покуда снег хрустит,

На узеньких на саночках

За Шубертом летит.

Нам с музыкой-голубою

Не страшно умереть,

А там - вороньей шубою

На вешалке висеть...

Все, Александр Герцович,

Заверчено давно,

Брось, Александр Скерцович,

Чего там?.. Всё равно...

27 марта 1931

***

Листьев сочувственный шорох

Угадывать сердцем привык,

В темных читаю узорах

Смиренного сердца язык.

Верные, четкие мысли —

Прозрачная, строгая ткань...

Острые листья исчисли —

Словами играть перестань.

К высям просвета какого

Уходит твой лиственный шум —

Темное дерево слова,

Ослепшее дерево дум?

Май 1910

 

***

Мой тихий сон, мой сон ежеминутный —

Невидимый, завороженный лес,

Где носится какой-то шорох смутный,

Как дивный шелест шелковых завес.

В безумных встречах и туманных спорах,

На перекрестке удивленных глаз

Невидимый и непонятный шорох,

Под пеплом вспыхнул и уже погас.

И как туманом одевает лица,

И слово замирает на устах,

И кажется — испуганная птица

Метнулась в вечереющих кустах.

 

1908

 

 

Васильева, Е. 100 знаменитых писателей /Е. Васильева, Ю. Пернатьев. – М.: Фолио, 2001. – С. 234-237.

Прашкевич, Г.М. Самые знаменитые поэты России /Г.М. Прашкевич. – М.: Вече, 2001. – С. 261-269.

Энциклопедия дл детей. Т. 9. Русская литература. Ч. 2. XXвек /Гл. ред. М.Д. Аксенова. – М.: Аванта+, 2001. – С. 301-312.

http://mandelshtam.velchel.ru/

2     425    facebooklarger