Включить версию для слабовидящих

Боль и память наша – мыс Херсонес

^Back To Top

foto1 foto2 foto3 foto4 foto5

Календарь праздников

Праздники России

Контакты

346780 Ростовская область

г. Азов, Петровский б-р 20 

тел.(86342) 4-49-43, 4-06-15 

E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it.

Besucherzahler
счетчик посещений

Морскому пехотинцу,

Педагогу – художнику –

Владимиру Павловичу Гурьеву –

Посвящаю

Пятерка легко берет крутые подъемы и сложные повороты, Крымских горных дорог. Наш путь на самый край полуострова, - на мыс Херсонес. Позади Судак, Ялта, Форос, а вот и дорожный указатель - «Город-герой Севастополь».

Начались окраины города, его не узнать.

Белоснежные здания из инкермановского камня заступили далеко от прежних границ города. Начиная от Стрелецкой бухты, и до мыса Херсонес все застроено. А ведь была здесь выжженная, голая, неплодоносная земля, изрытая воронками от бомб и снарядов, начиненная металлом поверженных фашистских танков, орудий и автомашин.

Вот и цель нашей поездки - памятник, обелиск Приморской Армии, командиром которой был генерал Петров. Теперь он отреставрирован, и новые слова начертаны на нем,- «Вечная слава героям освободителям мыса Херсонес».

К памятнику ведет аллея, посажены цветы, в мою бытность все здесь выглядело победнее. Уже нет 35-й легендарной батареи и автобатальона (161-я авторота) тыла флота. Херсонес застроился, действует военный аэродром. До кромки моря - 200 метров. Стоим у обрыва, море внизу спокойное, до него 20-30 метров, вода чистая, прозрачная, видно как плавают медузы, а я помню эти места, заваленными автомашинами, орудиями, танками с крестами на бортах.

Однажды, мы, ныряя, нашли в кузове немецкого грузовика солдатские, алюминиевые миски, переложенные промасленной бумагой и аккуратно упакованные. Мы пустили их на воду около сотни штук, и они плавно ушли по течению далеко в море. «Откуда пришли, туда и ушли», - шутили мои товарищи.

Берег здесь скалистый, а тропинки, ведущие вниз, к воде, очень опасны при спуске, внизу есть пещеры и промоины. Вода подступает прямо под скалы, в непогоду здесь опасно купаться.

Но сегодня, мы здесь, чтобы выполнить просьбу нашего хорошего знакомого, бывшего морского пехотинца, воевавшего здесь в 1942 году, - Ивана Федоровича Лагутина. По его просьбе, мы бросаем в море полиэтиленовую бутылку наглухо закупоренную, и на одну четверть, заполненную золотистой, донской пшеницей с запиской, содержание которой Иван Лагутин не держит в секрете. И еще просил бывший моряк: - «Привезите горсть крымской земли, с мыса Херсонес», - что мы тоже исполняем.

А теперь рассказ И. Ф. Лагутина о тех далеких, горьких днях лета 1942 года…

От батальона морской пехоты, в котором я служил, нас осталось шесть человек рядовых. Батальон, начиная со ст. Мекензи, через Инкерман и Корабельную сторону, отступал по приказу командования. На Херсонесе, уже не осталось у нас ни боезапаса, ни питания, да и связи не было никакой. Все действовали самостоятельно.

В первых числах июля, эвакуация шла полным ходом, но попасть на суда было очень трудно. Нас шестеро, хоть мы и считались морской единицей, на море, ни кто из нас не служил и как вести себя с морской стихией, ни кто не знал. Здесь в Камышовой бухте собралось масса народа - военные и гражданские, грузили на катера, иногда на самоходные, небольшие баржи в основном женщин и детей, мы же военные, надо прямо сказать, были представлены сами себе.

Вот тут-то и попросил старшина-морячок у нас закурить и спросил, как бы между прочим - «Ну, что будем делать, братцы? Куда подаваться? Будем ждать, пока фриц перебьет нас как куропаток?», - Мы загудели каждый на свой лад, а все сводилось к тому, что здесь придется сложить свои головы, надежды на эвакуацию не было.

И тут старшина морячок по фамилии Гордов предложил: «Нас семеро, ай - да, на мыс Фиолент, я думаю, мы пробьемся, где штыком, где кулаком, пойдем ночью. Оттуда есть шанс пробиться к партизанам, или уйти в море, будем мыслить по месту! Там можно запастись сладкой водичкой, а будет вода, на море не пропадем! Как моя идея?» Выбора у нас не было, и мы согласились. Само собой, Сергей Гордов стал нашим вожаком-командиром.

Сравнительно свободно мы добрались, где ползком, где перебежками до 35-й батареи на мысе Херсонес, на батарее уже ни кого не было, орудия взорваны, земля вся перепахана взрывами. А дальше пробиваться сквозь немецкое боевое охранение, смысла не имело. Какими-то тропками, уже почти в потемках спустились со скалистого обрыва вниз к морю. И снова на ощупь, не отрываясь друг от друга, по мокрым камням, а где и вброд и в плавь стали пробираться к мысу Фиолент.

В изорванной мокрой одежде, без сапог, с кровоточащими ранами на руках и ногах, уже перед рассветом Гордов дал команду - отдыхать. «Кажись, пришли, братва, отдыхай, а я наверх!», - и он скрылся в предрассветной мгле, оставив нас в пещерке, под обрывом.

Через час-полтора вернулся и сообщил: «Дальше надо прорываться с боем, но у нас десяток патронов на семь человек, если даже половина из нас погибнет, то вторая, доберется ли до партизан неизвестно? Второй вариант уходить морем, хотя шансов и здесь немного!» Высказались за морской вариант.

«Тогда за дело, братва! Там наверху лачуга, надо от нее стащить все, что есть деревянное - двери, доски, все, что может плавать, что сгодится для плота, работать тихо, хоть там и нет никого. Ай - да, за мной!»

Спустя пару часов, уже в розовом от восходящего солнца густом тумане, мы закончили невольный грабеж заброшенной, рыбацкой лачуги, натаскали: двое дверей, три столбика от изгороди вместе со штакетником, и еще какой-то деревянный хлам.

Сергей и Малкин Володя притащили старую рыбацкую сеть, проволоку. Все это было спрятано в соседней пещере, нам было приказано: «Сидеть и носа не высовывать!» Гордов и Малкин снова исчезли, забрав у нас пустые фляжки. Вернулись они, когда мы потеряли всякую надежду их увидеть. Вещмешок Малкина был набит сырой свеклой, незрелыми яблоками и початками молодой кукурузы, Сергей принес три фляги воды.

День мы просидели под обрывом, иногда отталкивая от берега, проплывавшие вспухшие на солнце трупы, прятались при приближении немецких самолетов. Немцы вниз спускаться не рисковали, зато бросали гранаты, дымовые и толовые шашки, лили вниз солярку и поджигали ее. Нас спасала неглубокая сырая пещера, от гранаты получил легкое ранение Бондарев, а Кононова обожгла горящая солярка, неожиданно потоком хлынувшая с обрыва.

Когда стемнело, мы стащили все дерево на воду, с большим трудом на прибое, связали что-то вроде плота, сложив вещмешок с овощами и все, раздевшись, оттолкнули плот от берега. Чтобы выйти из берегового течения плыли и толкали свое сооружение около двух часов. Наконец, Сергей объявил, что течение осталось позади. Берег мы угадывали по полыхающему пожарищу в Севастополе, оно занимало пол неба. Уйдя от берега, мы почувствовали, что волны стали положе и без белых барашков. Тогда Гордов разрешил по два человека отдыхать на плоту, сменяясь парами.

Гордов для ориентира ночью использовал звезды. «А сейчас светило нам поможет!», - сказал он. Прошло более суток, и днем случилось ЧП, исчез Семен Бондарев, самый старший из нас, по возрасту. Гордов объяснял, что он погиб от солнечного удара и заставил нас обмотать головы тельняшками, и не снимать одежду, чтобы не обгореть на солнце.

Голод донимал, свекла, и яблоки себя не оправдали. Постоянно хотелось пить, язык во рту распух и едва ворочался.

На вторые сутки разыгрался неожиданно шторм, так неожиданно, что сразу исчезли двое: Серпухин Иван и Кононов Миша. Плот сначала встал дыбом на крутой волне, а потом развалился. Исчез мешок с овощами, Сергею удалось схватить последнюю флягу с водой, он прокричал: «Хватай двери! Держи!» От нас метрах в трех волна накрыла его, и я больше не увидел нашего вожака, в прошлом Балаклавского рыбака, - Сергея Гордова.

По-моему, волной подброшенная доска ударила Сергея по голове, и он скрылся в разъяренной пучине моря. Нам с Кириенко удалось удержаться лежа, поперек дверей держась за руки. Мы смотрели друг на друга обезумившими от страха глазами. Темные, тяжелые тучи низко неслись над морем, сливаясь в единую круговерть. Постоянно сверкавшие молнии, гром, сплошная стена ливня, и наступившая темень парализовали сознание, страх сковал движения.

Я смутно помню, что лежал на двери, ухватившись за ручку, а дверь уходила из-под меня, то вдруг становилась дыбом надо мной, как норовистый конь. В какой-то миг я почувствовал, что больше не держу Сашину руку, а оно так и оказалось, я даже не заметил как погиб Саша. Рубаха закатилась и накрыла мне голову, я не мог освободиться от нее. В голове пронеслось: «Пропаду ни за что!» И замелькали родные лица - мама, сестренка, братишка малый и батя… убитый еще в начале войны. Меня качало, трудно было пошевелить руками, все тело ныло от боли, но я слышал голоса, думал, схожу с ума, с трудом открыл глаза и увидел…небо, голубое небо! И наклонившегося ко мне человека: «Рус! Рус!», - звал он меня. В рот мне влили жгучую жидкость, и я больше ничего не помню.

Сколько прошло времени не знаю, очнулся я в больнице, хотел встать, но по виду нерусская женщина, молча, легко придавила мои плечи к постели. Быстро вышла и ввела пожилую женщину и морского офицера.

«Жив землячок! Слава тебе господи!», - женщина перекрестила меня. «Где я? А где ребята, что со мной были?», - спросил я, глядя в улыбающееся лицо старой женщины. «Сынок, ты далеко от Родины, ты в Турции! Тебя в шторм подобрали турецкие моряки, едва оторвали от двери, да и дверь на память приволокли к себе, на базу. Ты в порту Трабзон! Меня зовут Клавдия Макаровна Пашкова, живу здесь. Когда-то уехала с мужем, белоказачьим офицером сюда, сами мы со станции Багаевской, знаешь такую? Ты же с Дона? В твоих документах удалось прочесть твое местожительство. Сейчас с тобой хочет поговорить представитель военных властей, так положено, ты же понимаешь, идет война!»

Офицер расспрашивал, как я попал к берегам их государства, откуда? И когда узнал, что я из Севастополя, глаза его округлились, он не поверил. Наш разговор переводила Клавдия Макаровна. Встречался со мной и наш консул в Турции. Приходили матросы со сторожевика, спасшие меня, принесли фрукты и ручку от двери, от которой по их словам меня едва оторвали, а двери поместили у себя на базе с надписью: «Дверь, которая спасла русского моряка», и показывают ее гостям.

Клавдия Макаровна приходила каждый день, приносила сладости, темное тягучее вино и мед, а дочь живет в другой стороне Турции. Она рассказывала о своем горьком житье - бытье на чужбине, и все расспрашивала, как мы все живем при Советах, часто плакала и мечтала умереть на Родине. Я лежал, рука в гипсе, ребра поломаны, лицо в синих кровоподтеках и шрамах, но живой. Перебирал в памяти все пришедшее до мелочей, и рассказывал Клавдии Макаровне.

Три месяца я пробыл в турецкой больнице, это был не плен, как мне сказал наш консул. Турция пока была вне войны, но отношения с Советским Союзом были уже теплые, и за лечение, и за питание мое, пришлось оплачивать большой счет русскому консульству.

Пришло время я, прощаясь, горячо благодарил турецких врачей и моряков, спасших меня и вместе с сотрудником нашего консульства. В сопровождении военного представителя Турции прибыл в городок на берегу моря Хапа, где меня передали нашим морякам, с ними я и прибыл в Поти.

А вот прощание с Клавдией Макаровной было тяжелым, она почти все время плакала, мы расцеловались, и она попросила: «Поклонись от нас изгнанников, Донской земле! Возьми образок Николая Угодника!», - и она повесила мне, комсомольцу, на шею иконку. – «И еще прошу тебя, как сына, в годовщину нашего расставания, ежегодно, опускай в Дон, или море, кусочек нашего донского хлеба-каравая, ведь вода нас обязательно соединит. Я буду знать, что ты помнишь меня, ведь я люблю тебя как сына, и люблю мою милую Родину».

Пройдя проверку и медкомиссию, я был зачислен старшиной учебной роты, краткосрочных курсов военно–морских специалистов. Обучались у нас призывники, и даже юнги. Призывники после учебы шли на корабли, а юнг, надо было учить не только военному делу, но и простым житейским премудростям, ведь это были дети, потерявшие родителей на войне.

Однажды, где-то летом 1944 года, заместитель начальника курсов, капитан-лейтенант Смоленский Борис Александрович, будучи в Сухуми, привез мальчишку, забрав его с собой по просьбе своей матери-начальника передвижного военного госпиталя, полковника медслужбы Смоленской Сары Абрамовны.

Десятилетний мальчишка, был одет в солдатскую форму, выглядел угрюмым не по возрасту серьезным, но исполнительным и аккуратным.

Историю новичка мне коротко рассказал Борис Смоленский, и мне захотелось узнать его поближе. Мало помалу, мы сблизились с ним, и спустя недели три он рассказал о себе, о своих бедах, звали его Петр Шмулевич.

- Жила наша семья в Белоруссии, в небольшой деревне Крупеньки, что недалеко г. Лошици. Как только началась война, отца сразу призвали, и он где-то под Минском вскоре погиб. А следом пришла вторая беда - нашу деревню захватили немцы. Жили мы, мама, сестра, и я с горем пополам, все прятали сестру Полянку от угона в Германию, спасибо дядькоПимон - староста нашего села говорил, когда будет облава и все молодые прятались в лесу. Так было до июня 1944 года, наши войска начали освобождать Белоруссию. Накануне вечером, мы слышали орудийную канонаду, а утром на улице поднялась стрельба, слышались крики. Женщины и дети бежали к конторе, оказалось их гнали немцы.

К нам во двор зашли четверо фашистов, пнув калитку сапогом, первый из них выстрелом из автомата убил нашу собаку, залаявшую на непрошенных гостей. Ударив маму автоматом, погнал ее на улицу, а двое других схватили Поляну-сестру, один за косу, а другой за руку потащили к распахнутой двери сарая. Она кричала: «Мама! Мама, помоги!» Я понял, зачем они тащат ее в сарай, схватил вилы у стожка и бросился к сараю. Но кто-то выбил из моих рук вилы, и втолкнул в темную яму, за углом к сараю, где хранятся картошка и свекла зимой.

Какой-то мужской голос сказал: «Молчи сынок, если хочешь жить!» Он зажимал мне рот своей корявой рукой. Я колотил его ногами и руками, а он обнял меня и шепотом говорит: «Не балуй, Петро, молчи! А я, дядько Степан, одноногий, помнишь мене?». Малу помалу я стал успокаиваться, а он все время говорил и говорил, меня била трясучка. Я что-то спрашивал у него, а он не отвечает на мои вопросы.

Где-то что-то горело, и дым проникал к нам в яму, он уложил меня лицом прямо в свеклу, перемощенную соломой, дышать стало легче. Сколько прошло времени не знаю, но когда дядько Степан разгреб ветки и открыл глаза, был рассвет, вылез он и стал плакать, я смотрел на него из ямы и не мог понять, мужик и вдруг плачет. Когда я выбрался из ямы, то не сразу понял, где мы. Села не было, вокруг все было черно, все деревянные избы сгорели, торчали трубы, да обгорелые стволы деревьев и остатки плетней.

Меня охватил страх, я не мог двигаться, и здесь, или может быть еще раньше, я потерял дар речи. Я слышал, что говорил дядько Степан, а сказать ничего не мог. Он понял мое несчастье, прижал к себе и, что-то говорил, а я совсем потерял рассудок. Сколько это продолжалось – не помню.

Днем мы обошли наш и его дворы, ходили по селу, между сгоревшими домами, ни живой души не встретили, даже собак не было видно. Дядько Степан после того, как мы побывали у конторы, засуетился и потащил меня с пожарища.

«Пойдем на большую дорогу, там должны быть живые люди!»

И мы пошли на трассу Москва-Минск, до нее было 7 километров. Эти километры мы шли целый день, меня качало и тошнило, а он едва передвигался на одной ноге. Вторую он потерял в Первую мировую войну и ходил на колоде, как у нас говорили.

По раскисшей после ночного дождя дороге, ему совсем было трудно идти. Он опирался на мое плечо, а меня мучил голод. Я погрыз немного сырой свеклы, прихваченной из ямы, больше ничего мы не смогли найти на пепелищах.

Вечером, уже в сумерках мы подошли к шоссе и заметили огонь. Оказалось, кто-то жег костер на трассе, и стояло много крытых чужих автомашин. Мы хотели затаиться в придорожных кустах, чтобы узнать наши или немцы на трассе ночуют. Но окрик: «Стой, кто идет! Руки вверх!», - все решил, это были двое наших солдат. Дядько Степан сразу упал на колени: «Хлопцы, сынки дорогие! Слав богу! Помогите! Наше село, немцы спалили, вот мы вдвоем только и остались, а хлопя, речь от страха потерял!» Он еще что-то говорил, а подняться не может.

Через несколько минут пришли солдаты с носилками и забрали нас к себе, к костру. Это был полевой госпиталь. Утром на крытой машине мы поехали, два офицера, солдаты, дядько Степан, я, и женщина-врач, начальник госпиталя Сара Абрамовна Смоленская в наше село. У конторы нашли старосту села, дядьку Пимона, одна нога привязана к дереву, а другая часть тела лежала в пяти метрах. «Его разорвали на части автомашиной», - объяснил один из офицеров.

В сгоревшей конторе обнаружили много сгоревших трупов. У нашего сарая лежала моя сестрица Полянка, я упал на колени и плакал, солдаты увели меня и посадили в машину. До вечера военные копали могилу и хоронили селян. Дядько Степан по порядку домов вспоминал фамилии, а девушка-санитарка все записывала. Меня все время от себя не отпускала Сара Абрамовна, она просила меня рассказать о маме, о сестре, а я слышал, но говорить не мог, все мне чудилось - мама и крики Полянки.

Деваться нам с дядькой Степаном было некуда, и нас оставили при госпитале. Госпиталь разместился на окраине Минска, в чудом уцелевшем здании, мы стали обустраиваться надолго.

Прошло около месяца. И вот однажды, по улице мимо госпиталя вели огромную колонну пленных немцев. Вдруг среди этой серой, безликой толпы, я четко увидел тех двух, что тащили к сараю Полянку, не помню как я очутился около госпитального «Студебеккера» над шоферским сидением которого, я знал, закреплен в зажимах карабин. Через несколько секунд я был уже у дороги, и не успел вскинуть оружие, как был грубо сбит с ног, и кто-то большой навалился на меня, ругаясь, на чем свет стоит. Я рванулся, и, выскользнув из-под шофера-грузина Сулаквелидзе, крикнул во всю мощь легких: « Гадов, защищаешь? Ты сам, гад! Они мою сестру и маму убили!», - прокричал и сам испугался своего голоса, которого не слышал около месяца. И тут Сара Абрамовна обхватила меня за плечи, восклицая: «Ну и молодец! Хорошо! Крой его, покричи еще…!», - увела к себе в комнату, дала чего-то выпить, и через минуту я спал богатырским сном, проснулся через сутки и сразу попросил у Сары Абрамовны хлеба. «Кушать хочешь сынок, это хорошо! Сто лет будешь жить!», - счастливо смеялась она.

В Минске мы простояли около года, когда неожиданно Сару Абрамовну назначили начальником санитарного поезда. Вступив в должность, она забрала и меня с собой. С больными и ранеными из Минских госпиталей, наш поезд направили в Сухуми, по прибытию в этот южный город, Сару Абрамовну навестил ее сын, морской офицер Борис Александрович Смоленский, и судьба моя резко изменилась - я стал юнгой. Закончил свой рассказ новый воспитанник.

В августе сорок пятого года, закончилась моя служба на флоте. Вернулся к себе в станицу, обзавелся семьей, а связи с Петром Шмулевичем не прерывал. Часто бывал в Севастополе, у Петра, теперь уже флотского офицера. Мы вместе ездили на мыс Херсонес и на то место, на Фиоленте, спускались к пещерке, где когда-то мы хоронились. Оттуда же я опустил в море уже не первую бутылку с донским зерном и с запиской: «Моей маме донской казачке, Клавдии Макаровне Пашковой от благодарного сына Ивана Легутина».

По приглашению Бориса Александровича мы с Петром и со своими семьями побывали в Сухуми, где он живет, и поклонились праху Сары Абрамовны, оставившей добрую память о себе.

2     425    facebooklarger